Код доступа с Юлией Латыниной.2

Ю.ЛАТЫНИНА: Добрый вечер. Юлия Латынина, «Код доступа». Еще у меня по смске вопрос об отношении к акциям протестов на Уолл-Стрит. Ну, как вам сказать, ну примерно такое же отношение, как к грузинской оппозиции. Это очень смешно и очень позорно. Вот, я приезжаю в Чикаго, и я останавливаюсь в доме у знакомого. Знакомый приехал в Чикаго из России, когда ему было 29 лет, а жене, соответственно, 27, после этого он 7 лет учился на зубного врача, он имел соответствующее образование в России, но это неважно, было надо переучиваться. Значит, за эти семь лет он работал и таксистом, и грузчиком, и кем он только не работал. И жена его работа и бэбиситтером, и всем, никакой работы не гнушались. Вот, наконец, они сдали, получили все дипломы, напоминаю, что 29 лет – это, в общем-то, уже не маленький возраст, человек плохо адаптируется, человеку не так просто как в 10 лет и в 19 изучить английский язык. Вот у них теперь огромный дом, огромная практика, вот, да, сидят его друзья, у одного из друзей такая же судьба, он – хирург-онколог, вернее, гематолог-онколог, вернее даже не хирург, он просто лечащий врач онколог, он в точно таком же возрасте приехал из России, из Житомира, тоже без всякого знания английского, учился восемь лет, точно так же пахал, сейчас у него огромная практика, сейчас у него такой же огромный дом, библиотека в восемь тысяч томов. Вот, к этому товарищу приходит пациент, и на вопрос: «Почему вы не начнете работать?», пациент отвечает, что, типа, ну черный пациент: «А мои предки на вас достаточно пахали», цитата закончена. Ну, во-первых, как это предки данного товарища пахали на бедного еврея, эмигрирующего из Житомира, это еще такой большой вопрос, ну это техническая деталь. А не техническая деталь заключается в том, что Америка – это, совершенно, параллельная страна, которая предоставляет каждому человеку, который мало-мальски хочет кем-то стать, возможность стать тем, кем он хочет. Даже не во втором поколении иммигрантам, в первом поколении иммигрантам, приехавшим в очень неблагоприятной ситуации, без знаний языка, и в первом же поколении, становящимися бизнесменами, врачами, кем угодно, я уже не говорю о втором поколении, об их детях. Америка также предоставляет возможность жить на халяву большому количеству людей, которые не хотят никем стать.
 
Вот, сейчас, это большое количество людей, которое живет на халяву, страшно оказывается обижено, что у них нет таких же домов, как у тех людей, которые пахали. Ну, в общем-то, в этом случае, на стороне тех людей, которые пахали. И, кстати, я должна сказать, такое любопытное наблюдение, что вот среди российских иммигрантов, я, обычно, вижу гораздо более правые настроения, чем среди среднестатистического американца, именно потому, что российский иммигрант, как правило, пахал, заслужил все своим горбом, представляет себе, как это было сложно. И, естественно, тот человек, который пенсы считал на молоко детям, и, который жил в каких-то шарашках, и, который, будучи человеком с высшим образованием, работал таксистом и в промежутке между этой работой таксистом, сидел и читал книги по медицине. Вот этот человек, живя теперь в нормальной ситуации, в нормальном доме, и, по-прежнему, считая деньги, потому что этот человек уже приучился считать деньги, он всегда их будет считать, ему деньги не доставались на халяву, понятно, что этот человек будет относиться к тем, кто приучен к халяве, гораздо тяжелее. Гораздо хуже, чем тот человек, которому Америка, да, с самого детства была Америкой.
 
985 970-45-45. И, собственно, еще один вопрос, да, приблизительно с этим связанный, это отставка Берлускони на этой неделе, потому что, сейчас, одну секундочку, потому что отставка, которая вызвала восторг многих либеральных и левых политиков, которые справедливо считают Берлускони символом деградации итальянской политики, и, вот, проблема заключается в том, что Берлускони – это не причина, Берлускони – это симптом. Вот один из моих комментаторов, который как раз ведет мой ЖЖ, господин Колокольцев справедливо заметил: «Как странно, что проблемы с демократией и с всеобщим избирательным правом возникают в Южных странах, типа Италии и Греции, и не возникают, вернее, в таком объеме не возникают в Северных странах, типа Швеции или Финляндии».
 
Это правда, потому что, как бы, никакие правила не работают сами по себе, они всегда работают в зависимости от людей, которые эти правила выполняют или не выполняют. Так получается, что в Швеции или в Финляндии эти правила работают, так получается, я, вообще, знаю две только страны. Я вот очень люблю задавать такой вопрос людям из любых стран: «Любите ли вы платить налоги?». Я могу сказать, что в Америке люди очень возмущаются и говорят: «Я бы с удовольствием платил налоги – ну, те, которые платят – если бы, да, в стране не существовало 46 миллионов получателей Food Stamps – ну вот этих вот пищевых марок – если б в стране не тратилось 880 миллиардов долларов на Medicate – ну на разные социальные программы, которые связаны с медицинской помощью тем людям, которые не работают и не зарабатывают». И типа, вот, если бы этого не происходило, если бы мои налоги тратились по существу, то я бы их платил. Ну, я уже не говорю о том, что говорят по поводу налогов русские, или о том, что говорят по поводу налогов итальянцы. И вот, у меня в жизни две страны, и даже шведы уже как-то налоги свои не очень любят и говорят, что типа многовато. Я только в двух странах слышала абсолютное «да», это в Финляндии, когда мне человек говорит: «Ну, конечно, мы платим налоги, потому что мы сто процентов видим, куда все это девается, это превращается в дороги, это превращается в медицину, мы видим свои налоги вокруг себя», вот эта формулировка «мы видим свои налоги вокруг себя» - замечательная. И другая, это Израиль, когда мне обычно отвечают, ну я среднестатистический ответ беру: «Конечно да, потому что эти налоги идут на тот самолет, который защищает нас от смерти и уничтожения, если мы не будем платить, нас сотрут с лица земли».
 
Так вот, к сожалению, система любой страны – ничто, без людей, которые ее воплощают. И вот, в данном случае, в случае Берлускони, неприятной проблемой является то, что дело ведь не в Берлускони, потому что это Путина никто не выбирал, и Медведева, а Берлускони же выбирали, если Берлускони такой плохой, то, значит, зачем его выбирали? А, если его выбрали и он плохой, значит проблема не в нем, а в итальянских избирателях. Я, как-то, уже говорила об Италии здесь, о том, что, в общем-то, после краха Муссолини, идеи и обстоятельства, породившие итальянский фашизм, это всеобщее избирательное право, это идеи социальных гарантий, они ведь никуда не делись. И какое бы правительство не приходило в Италии к власти, как правило, это были христианские демократы, и какое бы правительство не находилось в оппозиции, а самые главные оппозиционные партии были коммунисты, в профсоюзах было очень много коммунистов, хотя не все профсоюзы были коммунистическими, но все они все равно исповедовали ту же самую идею: «Возьмите от нас, дайте нам сколько можно». И в результате непрерывного роста системы социальных гарантий итальянская экономика развивалась следующим образом. Во-первых, существовал непрерывный рост социальных выплат в угоду избирателям и профсоюзам, во-вторых, с целью поддержания конкурентоспособности итальянской промышленности была непрерывная девальвация лиры.
 
После краха СССР и исчезновения угрозы коммунизма, этот непрерывный рост попытались обуздать, собственно, введение евро – это не только попытка обуздания этого роста, это вот отдача Италии под внешнее управление Германии. После этого итальянская экономика стала быстро терять конкурентоспособность. При этом в итальянской экономике была ровно та проблема, что огромные выплаты Югу, такие же как в России Кавказу, в основном, это, как правило, их делали христианские демократы, причем с явной целью, чтобы, ну не с явной целью, но с тем, чтобы Юг не голосовал за коммунистов. В переводе, чтоб мафия не голосовала за коммунистов и просила своих избирателей, вернее своих подданных не голосовать за коммунистов. Т.е., получилось, что на Юге – мафия, которая была укреплена на бюджетные деньги, на Севере – профсоюзы, экономика предельно зарегулирована. Предприниматель не имеет права уволить даже сезонного работника, потому что на следующий год он обязан предложить работу, в первую очередь, ему. При всем этом, Италия остается одной из крупнейших экономик мира, причем это делается за счет мелких, по двести-триста человек, фирм, которые, как правило, принадлежат семейным предпринимателям, т.е., в отличие от американских фирм, они на IPO не выходят, или выходят чрезвычайно редко, потому что если выйдут, то нарушится вот эта, вот, приватность. И, Берлускони, который, кстати, избиратели которого, это прежде всего, вот эти двести-триста, фирмы по двести-триста человек, и Берлускони, ведь он первым делом попытался, придя к власти, провести пенсионную реформу, которая вытащила бы Италию из финансовой дыры. Тут же потерял власть, семь лет просидел в оппозиции, после чего, когда он вернулся, он понял, что, да, итальянский народ стерпит все, вечеринки в стиле Бинго-Бунго, но вот, пенсионную реформу и прочих реформ он не стерпит. И, это очень печальная история, потому что это история о том, что при системе всеобщего избирательного права, оказывается, что тот избиратель, перед которым вы заискиваете, вы его постепенно развращаете. И людей, которые являются предпринимателями всегда будет мало, а людей, которые хотят от государства, чтобы оно их содержало всегда будет больше. Хотя, еще раз повторяю, эта система работает очень сильно, в зависимости от, работает или не работает, в зависимости от того, от самих людей. Люди делают государство, а государство делает людей.
 
985 970-45-45. И, собственно, у меня по этому поводу спрашивают, что я делала в Америке и как я к Америке отношусь. Ну, уж коли я говорила об Италии, давайте я поговорю об Америке. Знаете, я вообще думаю, что люди проверяются на отношении к Америке. Это такой силок, вот если человек плохо относится к Америке, ну по глупости своей, или потому что ему замыло мозги российская пропаганда или французская, это неважно, французы тоже очень плохо относятся к Америке, или арабская пропаганда, арабы тоже очень плохо относятся к Америке, но это такой уже диагноз. Заметьте, кстати, что нам, сейчас, уже говорят европейские ценности, или общечеловеческие и никогда не говорят американские ценности. Это, в общем-то, не случайно, потому что американские-то ценности отличаются от европейских, до сих пор отличаются от европейских и, так называемых, общечеловеческих. И, каждый раз, когда я приезжаю в Америку, меня, прежде всего, потрясает некое богатство, богатство национальной почвы, которая создает необыкновенную толщину вот этой, вот, общественной, даже не сказать, не общественной, некую необыкновенную толщину социального субстрата, который очень долго надо размывать, чтобы Америка перестала быть Америкой и превратилась в Европу.
 
Вот, да, что я имею ввиду? Вот возьмем, допустим, систему образования, как школьного, так и университетского, эта система образования лучшая в мире, и я могу объяснить почему, потому что США экспортирует образование, это одна из главнейших статей их экспорта. И как устроена эта система образования? Да, вот есть система школ, как, на среднем уровне, просто, если начинать с начала, кстати, как общественных, как «public», так и частных, и в этих школах всегда есть экзамены, буквально начиная чуть ли не, практически с самого раннего возраста. И, очень часто наши люди, которые «слышали звон, да не знают, где он», говорят, что: «Вот, американская школа, примитивная, там ничему не учат». Но проблема ровно заключается в том, что, да, там не учат, тех, кто не хочет учиться, там тестируют, и тех, кто проявил себя, хоть что-то, в каком-то малейшем, да, в биологии, в физике, в химии, он получает буквально на следующий же месяц бумажку, там, Университет Джона Хопкинса: «Вот, вы хорошо сдали биологию, не хотите ли вы приехать в летний лагерь по биологии на три месяца», даром, бесплатно. Но, конечно, можно сказать: «А что если вот этот парень прогулял экзамен, потому что он в этот день крэк курил?», ну значит, прогулял, вот это непрерывная система тестов, которая все время отбирает лучших.
 
Кроме публичных школ есть частные школы. Вот у меня у приятелей дочка учится в частной школе, это школа Кент. Да, там конкурс был, по-моему, не то двести человек на место, не то больше, помню, что в Эндовере четыреста, а, соответственно, в Кенте, наверно, немножко меньше. Да, там стоимость обучения 50 тысяч долларов, но это не значит, что туда не берут бедных детей, это значит, что американский ребенок, если он очень талантлив, но только американский, вот из-за границы они не берут, из-за границы только за деньги, он всегда может получить сколаршип, и, если я не ошибаюсь, до трети людей, учащихся в самой богатой, самой престижной школе Америки частной, это Эндовер, до трети – это люди, которые сидят на сколаршипах. И школа играет в долгую, потому что эти люди потом отдадут свои деньги школе. Эти люди, там, в том же Кенте, деньги, которыми распоряжается школа, 400 миллионов долларов, это еще маленькие суммы, потому что университеты распоряжаются суммами в миллиарды, два, полтора миллиарда долларов, ну, лучшие университеты. Да, и школа имеет возможность платить бедным ученикам, потому что она заинтересована в гениальных учениках, и она заинтересована в том, что, а когда он через десять лет вырастет и станет главой корпорации, он эти деньги отдаст, он школе перечислит сто миллионов, это в Америке тоже очень распространено.
 
Вот так вот функционирует эта система, в которой, с одной стороны, есть бедные, с другой стороны есть открытый блат, да, например, в том же Эндовере такое правило, что если ты, если твой отец учился в Эндовере, то ты имеешь преимущественное право на поступление. Вот все открыто, все легализовано. И, более того, если ты не хочешь учиться в частной школе, если ты достаточно богатый человек, но у тебя нет денег на частную школу, то, все-таки уровень преподавания в школе очень сильно зависит от района, потому что школы финансируются из местных налогов, соответственно, в богатых районах школы лучше. А вот, как раз, в том Университете Майами, в котором я была, была очень смешная ситуация, потому что городской округ Оксфорда состоит с одной стороны из университетских профессоров, которых не так много, хотя Университет не маленький, там учится 14 000 человек, а с другой стороны из окрестных фермеров, которые вообще очень не любят платить налоги, они там давно уже сели на государственные субсидии, причем, что интересно, рядом живут, есть такая секта в Америке «Амиши», которых, кстати, очень не любит последнее время государство и сильно прижимает. И в этой секте есть множество отрицательных черт, например, они не отдают детей в школы, но есть множество положительных, например, они не берут государственные субсидии. И, вот, Амиши как-то выживают без государственных субсидий, а фермеры как-то без государственных субсидий, которые берут их, не выживают. Ну, неважно, значит фермеры не любят платить налоги, а поскольку налоги обычно в Америке на содержание школы местной берутся с налога на имущество, то вот они там как-то так не платят, школы более плохие, ну, университетские профессора подумали-подумали и предложили другой закон, при котором школы будут содержаться из налогов на доход, т.е. теперь основную тяжесть этих налогов платят сами университетские профессора, зато школы стали гораздо лучше.
 
Понятно, что такая же система существует в университетах, только еще круче, только еще в университетах, конечно, безусловно, как я уже сказала, и фонды, которыми они распоряжаются гораздо больше, и люди, которые могут получить стипендию, это уже люди со всего мира. А потом, например, вот после такой системы образования, оказывается, что в Америке любое ведомство, любое государственное ведомство, если ты в него придешь и скажешь: «Вы знаете, у меня есть идея, я придумал такую технологическую новинку, которая поможет вашему ведомству», то ты на первых порах, до написания бизнес-плана, получишь 60 тысяч долларов, а, в принципе, можешь получить до 6 миллионов, ну там, по технически разные проекты. И возникает вопрос: «А почему же не крадут эти деньги?». А ответ заключается в том, что: «А зачем красть-то?», тот человек, который приходит, он выпускник MIT, он считается гением, на 6 миллионов он не рассчитывает, он рассчитывает минимум на 60 миллиардов, и, вот, я говорила только об образовании, но что это означает, это означает очень большой выбор вариантов поведения и очень большую прочность системы.
 
Вот, что значит выбор вариантов? Если, например, ты из бедной семьи, и недоволен школой, у тебя много выборов, вплоть до изменить законодательство, как это сделали в городишке Оксфорд, а если в России, то только удавиться. А что значит большая прочность? Это способность к самореформированию системы. Ну, вот был город Нью-Йорк, 25 лет назад, это, в общем-то, был преступный город, там на некоторых улицах жить было нельзя, после реформ Джулиани и Блумберга, после введения нулевой толерантности к преступлению, после повышения налогов в тех местах, где были, просто, преступные бардаки, город изменился полностью. Последняя история, которая произошла только что, Блумберг сказал множеству потомственных безработных, которые жили в Нью-Йорке, что: «Вы знаете, все замечательно, вы будете продолжать жить, но вот только принесите нам хотя бы один раз бумажку, что вы пытались устроиться на работу», и сорок тысяч семей покинуло Нью-Йорк. То есть, это очень важно, что эта система умеет адаптироваться на местном уровне, совершенно не обязательно распоряжения Президента насчет бурмашины или насчет борьбы с преступностью в городе Нью-Йорке, и почему я собственно об этом говорю, жалко у меня уже мало времени, я, может быть, продолжу эту тему в следующий раз, хотя не в следующем часе, это к тому, что, это к вопросу о заимствовании чужих обычаев, потому что, к сожалению, заимствовать кусками нельзя.
 
Нельзя сказать радостно: «Знаете, а вот, давайте каждое ведомство в России будет раздавать по 6 миллионов долларов». Ну, собственно, мы, правда, это уже заимствовали, это называется «Сколково», но вот в таком неприятном виде заимствовать нельзя, заимствовать надо сами основания от того, почему так получается, что в Америке не разворовывают эти 6 миллионов долларов? Хотя, надо сказать, свои проблемы там, при этом, есть, и, скажем, тот же самый выпускник MIT, который не польстится на 6 миллионов долларов, он запросто может создать большую, крупную IT-компанию, которая разместится на бирже. В эту компанию набросают каких-нибудь, ничего не значащих патентов, запудрят инвесторам головы, продадут за несколько десятков, если не сотен миллионов долларов, ну это немножко другая история, это немножко большие суммы. И второе, мне очень неприятно об этом говорить, но, собственно, чем больше глядишь на Америку, тем больше убеждаешься в том, что построить на первых порах Россию так, как Америку нельзя. Потому что в России нет той почвы, на которой люди могут самоорганизоваться сами. В России реформы, скорее всего, возможны только сверху. Всего лучшего. Собственно, у меня следующий час, но этот час будет отдельный, так что, кому-то: «До встречи через час», а кому-то: «До встречи через 3 минуты».
 
НОВОСТИ
 
Добрый вечер. Юлия Латынина, «Код доступа». Удивительная новость: врач попытался задушить Мубарака. Причем происходит это в тот же самый день, когда сына Каддафи толпа, окружившая самолет, собирается (кажется, только собирается) разорвать на части. удивительное дело в том, что у этих ребят было 99% рейтинга, не хуже, чем у «Единой России» в Чечне. Но у «Единой России» в Чечне, правда, 106% (или сколько там). А потом выясняется, что в тоталитарных странах институт измерения общественного мнения и институт выборов, оказывается, просто не работает. То есть нельзя никак судить о популярности лидера по тому, что отвечают люди на улицах. Правда, другое дело, что после того как в авторитарных странах происходят революция, то чем хуже была страна, тем хуже и революция. Тоже такой печальный закон. Как-то я не думала, что в Египте ребята, которые пытаются задушить Мубарака… Ну да, конечно, Мубарака скинули, а те самые 98% или 96% (я в точности не помню) египтян, которые в ответ на вопрос, считаете ли вы, что 9 сентября – это хорошо, ответили: да, это замечательно, это удар по проклятой Америке, - вот эти 90% египтян остались. И за кого они будут голосовать на выборах?
 
Или вот, знаете, та же самая история. Меня тут спрашивают про Южную Осетию и выборы в ней: о том, что не все так гладко оказалось, как хотелось бы Кремлю; о том, что там начались беспорядки; о том что там народ бился, и не получилось единодушного голосования. Понимаете, с одной стороны, да, в северокавказских республиках (кстати, и Южная Осетия, и особенно Абхазия) с одной стороны – удивительное политическое самоощущение народа. Каждый человек мыслит себя центром Вселенной, президент м и все знает о геополитике. Я помню, как-то, когда я еще бывала в Южной Осетии (потому что вряд ли мне сейчас безопасно туда ездить) один из членов тамошнего народного ополчения завел меня на горку рядом с Цхинвали и сказал: вот это геополитический центр мира; здесь потерпит крушение Америка. Человек совершенно серьезно говорил это. Кстати, был учителем в местной гимназии.
 
Так вот, это я к тому, что, с одной стороны, в Южной Осетии все гладко не получилось. А с другой стороны, на этой небольшой территории, где осталось вряд ли больше 15 тысяч человек (ну, 20 тысяч, может быть, осталось, хотя вряд ли), все эти люди в течение многих лет жили так: они жили в окопах, получают за то, что они живут в окопах, потому что никаких других денег и никакой другой работы не было, и правительство объясняло им, что только мудрый Кокойты спасает их от ужасных грузин. Наглядно видно, что в Южной Осетии ничего не построено или построено очень мало. Наглядно видна нищета. Наглядно (если доехать до соседней Грузии) видно, что все те грузины, которые в результате этнических чисток покинули Южную Осетию (кстати, не только грузины), они давно живут в домиках, которые построило грузинское правительство, причем я многократно приводила пример, что стоимость этих домиков – 20 тысяч долларов. И это вместе с инфраструктурой оказалось даже значительно ниже стоимости тех домиков, которые построил Евросоюз. То есть оказалось, что Евросоюз ворует в два раза больше, что не удивительно для любой бюрократии. Так вот, наглядные результаты правительства Кокойты видны. А идейные результаты, я думаю, в Южной Осетии никто не оспаривает. Потому что я не думаю, что кто-нибудь, видя эти до сих пор не восстановленные дома, скажет: а ведь вы знаете, ведь перед войной такое было; помните, у нас не было водопровода, а Кокойты объяснял нам, что всю воду выпили проклятые грузины. Так, может быть, проклятые грузины не пили воду? Так, может быть, это была пропаганда режима? Так, может быть, нас нарочно превращали в кавказскую Палестину? Чтобы пилить на этом бабки? И с Палестиной та же проблема. В конце концов, палестинцы проголосовали против Арафата, потому что Арафат заворовался. Но они проголосовали за ХАМАС, потому что никто не подвергал сомнению ту идею, тот социальный строй ,который возник и который заключался в том, что есть некая верхушка властная, которая держит народ в полной нищете, которая следит, чтобы он не занимался сам никаким бизнесом и при которой единственный деньги – это те деньги, которые поступают о той властной верхушки, а деньги даются за борьбу против кровавого израильского режима (ну, или в данном случае против кровавого грузинского).
 
То есть я, к сожалению, о том, что есть пределы. И в Южной Осетии, и в Палестине мы видим наглядные пределы демократии. Народ легко голосует против воровства, но народ плохо голосует против людей, которые строят свою политику на фашизме, нетерпимости и возбуждении ненависти к соседней нации.
 
985-970-45-45. И, собственно, поскольку это второй час эфира, я хочу поговорить сначала о своей статье, которая сейчас вышла в «Новой газете». Для меня это такая программная статья. Она называется «Русский булочник, или собственнократия». И это попытка приступить к обсуждению того, какие реформ нужны России. А потом я попытаюсь взять звонки. Поскольку у нас тут что-то с телефоном, он, говорят, не работает, то я приглашаю вас активнее писать эсэмэски, потому что потом я буду тогда просто отвечать на эсэмэски.
 
Собственно, почему «Русский булочник»? Потому что год назад я написала статью «Рой, или Антибулочник», в которой пыталась описать, как не работает путинская государственная машина. В тот день, когда эта статья вышла, рухнул сайт «Новой газеты», отчего родилась легенда, что сайт рухнул из-за статьи. Но я думаю, что это просто всякие ублюдки тренировались: осваивали кремлевские деньги, и просто это случайно получилось, по совпадению.
 
Статья получила определенную известность. И меня много раз просили написать статью уже не про Антибулочника, в про Булочника: про то, какие реформы нужны России. Мне, с одной стороны, всгда это казалось жутко интересно. А с другой стороны - несколько затруднительно, потому что реформы — это как стихи. Все знают, как писать ямбом, но почему-то не все пишут, как Пушкин.
 
Эта статья состоит из двух половинок. Первая – та, где обсуждаются проблемы, которые ждут любого реформатора в России. И проблемы эти заключаются в том, что Россия очень тяжело больна. В ней есть множество проблем, затрудняющих реформ. И даже нельзя эти проблемы перечислять в произвольном порядке, потому что все эти реформы взаимосвязаны Главной является не одна какая-то проблема, а именно то, что одна порождает другую. Это ровно то, что я совсем недавно говорила об Америке. Что если у вас есть богатство живых общественных институтов, то общественные институты обладают способностью регенерировать друг друга, как клетки. А если у вас все больное, то у вас общественные институты убивают друг друга.
 
Знаете, есть история как эффект разбитого окна. Вот если на улице разбито одно окно, то на ней будут разбиты и все другие очень скоро. Есть наоборот, эффект целого окна: если на улице нет разбитых окон, то они вряд ли появятся. А если есть, то его очень скоро починят.
 
Одна из самых главных проблем в России заключается в том, что реформы для страны больше не являются проблемой выживания. Потому что до 20 века реформы модернизации были просто вопросом военного выживания в стране. Петр I модернизировал Россию, и она стала империей. Если бы он ее не модернизировал, то, скорее всего, Смоленск был бы под поляками, а Петербург под шведами. Просто России бы не было в нашем понимании. Вот Персидское царство модернизировано не было, и где сейчас Персия, то бишь Иран? Причем, дарвиновская конкуренция существовала не только по отношению к азиатским окраинам, но и в отношении самой Европы. Вот была Польша, находившаяся в середине Европы, не сумела провести реформы и была расчленена. Пруссия, находившаяся в еще более невыгодной стратегической ситуации, провела реформы и стала Германской империей. Сейчас, поскольку никто не воюет (в чем, конечно, есть свои положительные стороны), есть и отрицательная сторона, которая заключается в вопрос реформ для России не является вопросом выживания России.
 
Вторая проблема заключается в том, что еще век назад любая азиатская страна, желающая модернизироваться, знала, как это ей поступать. Вот посмотреть на Европу и делать так же. Так же – это классический экономический либерализм, неограниченная совершенно конкуренция и при этом разные политические формы устройства общества, потому что модернизация проходила в самых разных формах: был просвещенный абсолютизм в Пруссии, была республика в США. Кстати, при этом ни одна не предусматривала всеобщего избирательного права, и любые либералы (я имею в виду классических либералов, включая Джефферсона, Мэдисона) глядели на всеобщее избирательное право как на конец цивилизации и говорили, что он приведет к социализму: когда это слово появилось, оно часто повторялось.
 
В современном мире делать, «как Европа», бесполезный рецепт, потому что Европа исповедует социал-демократические ценности — всеобщее избирательное право и социальные гарантии. Соответственно/, эти рецепты совершенно бесполезны в бедных странах. Потому что в бедной стране политическая программа «Каждому школьнику — бесплатное образование», заманчива, но выполнима примерно так же, как программа «А при нас булки будут расти на деревьях». То есть прежде чем делать пирог, нужно его и спечь. И такая программа не позволяет пирогам печься. Она, к сожалению, приводит обычно к тому, что к власти приходит немедленно диктатор, который сначала обещает булки на деревьях, а потом все булки забирает себе. А тех, кто спрашивает, «А где же наши булки?», - расстреливают.
 
Третья проблема России – геноцид. Россия обезлюдела. Прежде всего - в результате сталинской индустриализации и безумной траты населения во Второй мировой войне. Страна, которая к началу XXI века должна была иметь по крайней мере 500 млн населения, сейчас мы имеем 140 млн. При этом вопрос не только в геноциде, но и в люмпенизации. Потому что если бы в 1953 году Хрущев, например, стал осуществлять те же реформы, что Дэн Сяопин в 1979 году, то у России оставался бы тот же самый ресурс дешевой рабочей силы, как у Китая, и Россия, вероятно, на нем бы развивалась.
 
Но годы Хрущева и Брежнева развратили российское население. Именно в это время возник принцип: «Вы делаете вид, что нам платите, а мы делаем вид, что работаем». Россия экспортировала нефть и импортировала зерно. И получилось, что люди не вышли из нищеты, но привыкли зависеть от государства. То есть если сталинское правление привело к физическому истреблению населения, но брежневское правление привело к его люмпенизации.
 
Еще один фактор – неудачные реформы. После падения коммунизма период реформы, который пережила Россия, оказался так же неудачен, как для Испании эти реформы оказались неудачными в начале XX века. Я думаю, что никто не назовет сейчас Мануэля Асанья реформатором. Вот мы спорим о роли Гайдара, говорим: правильно ли он отпустил цены или неправильно, были реформы или не были мне кажется, это очень локальный спор, потому что никто не назовет Мануэля Асанья выдающимся реформатором сейчас, хотя, с другой стороны, никто и не скажет, что Испания не пригодна для демократии. Хотя при Франко это очень часто говорили.
 
Я бы сказала, что главная проблема российских реформаторов начала 90-х заключалась в том, что они очень преуменьшали роль государства. Возможно, это было что-то личное. Потому что в конце концов дедушка Гайдара был выгнан из Красной Армии за особую жестокость. То есть Гайдар боялся государства. У Гайдара был комплекс вины. И было ощущение, что рынок все сам устроит. К сожалению, рынок сам устраивает только там, где был изначально. Как, скажем, в Англии 18 века. В ситуации, когда в стране существует группа интересов, самые сильные, хотя и многочисленные из которых привыкли извлекать ренту из своего положения красных директоров, чекистов, членов партии, а другие группы интересов (прежде всего рабочие) привыкли, что их всегда будут обеспечивать работой и платить за нее, вне зависимости от того, нужна она или нет, то это создает очень тяжелую ситуацию, при которой демократия получается, а рынка нет. а без рынка демократия не живет. То есть реформаторы упустили из виду, что равенство субъектов рынка — не естественный процесс. Субъекты рынка не заинтересованы в обеспечении равных условий игры. Они заинтересованы в собственном успехе любой ценой. Ельцин и Гайдар не справились с главной задачей современного государства: стать сервисом для населения и обеспечить равные правила игры для бизнеса. Как следствие, слово «реформы» в России дискредитировано.
 
После реформ Россия прошла классический путь страны третьего мира — от нищей демократии к нищей диктатуре. Потому что Путин — это классический пример политиков, которые приходят к власти на потакании достаточно низменным инстинктам народа, а придя к власти, начинают потакать инстинктам собственным. В стране не строится новых дорог — но зато мы знаем о 26 резиденциях. Что такое Олимпиада по-путински? Это когда зимнюю Олимпиаду проводят в Сочи (в снежном городе тропической России)! Возможно, потому что Владимир Путин предпочитает жить в Красной Поляне, где можно одновременно кататься и на лыжах, и на яхте.
 
При существующем режиме социальной основой режима стала безнаказанность тех, на кого он опирается. Право на преступление стало привилегией чиновника. При этом жертва преступления, если она осталась жива и пытается жаловаться, признается бунтовщиком. И это очень страшно, потому что фактически элита великой страны опустилась до уровня нигерийских туземцев. И это не лечится, потому что когда нынешние руководители Кремля уйдут, эти люди останутся.
 
Наконец, есть очень большие проблемы с идеологией, потому что была советская тоталитарная идеология, и она гласила, что тоталитарная страна живет лучше, чем на Западе. Тоталитарная идеология не выдержала проверки опытом и ушла с мировой арены. Но есть другой тип идеологии, который начинает сейчас в России доминировать, как и в арабских странах. Это идеология стран-неудачников гласит, что «соседи живут лучше, поэтому они подлецы». К сожалению, такая идеология в значительной степени непобедима, потому что она в своей наблюдаемой части согласуется с опытом и оказывается непобедима. И образуется злокозненный круг: чем больше в такой стране воруют, тем больше народ ее ненавидит окружающий мир, чем больше народ ее ненавидит окружающий мир, тем больше в ней воруют. Идеологической основой путинского режима стала идеология «стран-неудачников». И это, конечно, достаточно страшно
 
Наконец, Россия имеет типичное ресурсное проклятье. Фраза, которую я не очень люблю, потому что, знаете, от ресурсного проклятия почему-то не страдают ни Норвегия, ни СШа, которые, кстати, сейчас являются более крупным производителем природного газа, чем Россия, ни Австралия. А вот как-то Венесуэла, или Россия, или Ближний Восток от ресурсного проклятия страдают. Короче говоря, кто хочет, тот страдает, кто не хочет, тот не страдает. К сожалению, как показывает опыт, правительства стран, богатых нефтью и газом, не заинтересованы в росте экономики. Они извлекают доходы из экспорта нефти, а рост экономики и среднего класса ставит под угрозу их власть. То есть такие страны экспортируют нефть и импортируют всё остальное. Такие страны не нуждаются в свободе. Они просто нуждаются в том, чтобы работали месторождения, и чтобы было небольшое количество людей и технологий, которые их обслуживают из-за рубежа. Такая экономика организована довольно строго, как в павианьем стаде. В павианьем стаде альфа-самец может отобрать у любого банан, но время от времени он отбирает банан у более сильных и дает его наиболее слабым. В результате сильные вожака боятся, а слабые — его обожают. По тому же принципу строится экономика мафии.
 
Вот, собственно, все это плохие новости для российских реформ. Хорошие новости заключаются в том, что каждая страна перед реформами тяжело больна. Нету здоровых стран. Одна страна всегда слишком маленькая, другая слишком большая; одна — слишком бедная, другая — слишком богатая; в одной — слишком много молодежи, в другой — слишком мало. Государственный деятель — это и есть тот человек, кто делает невозможное, как Петр I, Ли Куан Ю или Саакашвили. Потому что делать возможное – это не означает проводить реформы. Делать возможное – это то, что делал Гайдар, то, что делает Путин. Я говорю сейчас о некоем абстрактном наборе идеалов, о том, к чем следует стремиться, на мой взгляд. Тот свой набор идеалов, о котором я уже говорили и еще раз повторю: государство никогда не должно делать того, что может сделать частный бизнесмен. На федеральном уровне никогда не надо делать того, что можно сделать на уровне региональном. Избирателем в стране должен быть каждый, кто платит хотя на копейку больше налогов