Песня песней

канал Москва-Волга, 1936 год
В городе Москве живет мой бывший коллега и хороший друг, который для меня образец настоящего москвича и настоящего московского интеллигента в n-ом поколении - умный, добрый и толстый не суетливый, как нынешние деляги московские. И в то же не время не депрессивно-шизофреничный и склонный к туманным абстракциям, как питерцы (настоящие, я не про Путина и его гопников камарилью).
 
Но не об этом мой пост. У него на даче лежит уникальная коллекция журналов "Техника-молодежи" за 1930-е годы.
Сканировать их тяжело - они переплетены, да и вообще геморройное это дело. Хотя я его все равно буду подвигать на этот подвиг.
 
Номер 11 за 1936 год посвящен строительству канала Москва-Волга. В нынче принятой версии советской истории - то есть западно-буржуазной - строительство каналов - этого, Беломор-Балтийского и других - геноцид русского народа и происки коммунистов. Версия 30-х годов - что это перековка трудом классово чуждых элементов, в том числе и уголовников и вообще важная веха в индустриализации страны.
 
Времена это далекие, ничего не могу сказать наверняка. Думаю, что правда, как всегда, сложнее.
 
Три скана из журнала и текст маленькой поэмы, написанной каналоармейцем Ф.Шаргородским. Каналоармейцами назывались заключенные-строители.
 
Антисемитам поэму читать не рекомендуется. Еврейским буржуазным националистам, кстати, тоже!
 

Ф.Шаргородский
Песня песней.
 
Ночь   звездным   простором горит,
Нет  ярче ее   и   чудесней,
В маленьком доме   поет   хасид
Песню   песней.
 
"О, Суламифь, ноги   твои, -
Мраморный   взлет   колонн!»
В   тихую   дрему   голодной   семьи
Мудрый  вошел   Соломон.
 
«Груди   твои,  словно  чаши  вина,
В   глазах   колышется    ночь.»
Спит   истомленная   стиркой   жена,
Бася — еврейская дочь.
 
Призадумались   в   сонных   степях
Ковыли на печальных курганах,
С  песней  на  добрых  конях
Едут хлопцы в синих жуланах.
 
Вьются стаи крикливых ворон,
За грядущую тризну споря,
Наступает на спящий   Херсон
Молодой  атаман   Григорьев.
 
Вьется, пляшет конек-огонек,
Атаман самогоном дышит,
На жупане его поясок
Золотистым   узором   вышит.
 
Город  взят - и  на   три   дня
Пей,  гуляй до-пьяна!
"Берегись, жидовня,
Синего   жупана!"
 
Много   у   ночи   безвестных   обид,
Столько же, сколько теней.
В комнате  мертвая   Бася   лежит
Возле  мертвых   детей.
Пламя над маленьким домом встает
Заревом   шалой   мести,
Ветер   над   домом   поёт
Песню    песней.
 
Расстилается   туман
Дымом   на   погосте,
Приглашает   атаман
Атамана в гости.
«Красных,   белых - все   равно,
По колено   море!»
Едет   к   Нестору   Махно
Атаман Григорьев.
 
Руку опустил в карман
(Как бы   не   надули!),
Приготовил   атаман
Атаману   пули.
- Позабудь,   Григорьев,   злобу,
Выпей за соседа,
Щоб   Котовскому хвороба,
Щоб   до   нас   победа!
И   еще,   скажу   я,   сыне,
Молвил   тихо  Нестор,
Нам  двоим на  Украине
Нехватает места.
Бьёт без промаха в висок
Батько   в   атамана,
Зачервонел   поясок
Синего жупана.
 
У равин Менаше задумчивый   вид,
На  сердце тоска  и  холод,
К равви Менаше приходисг хасид
-  Шолом-Алейхем...
Шолом...
- Равви, сомнения   больше   уж нет,
Довольно  мечтать о чуде -
Советы   у   власти
Семнадцать  лет,
И, видно, конца   им  не будет.
Равви,  к   чему  нам  за-зря  пропадать,
Старые   раны  бередить?
Равви!   Поедем в Москву торговать!
И   равви   вздохнул: - Поедем!
В   окна   вагона   влетает   луна,
Снежный   узор   серебрит.
«Груди   твои,   будто   чаши   вина",
Шепчет   во   сне   хасид.
 
На   третий   день
Заря едва
Над   грохочущим   городом   встала,
К   перрону  подошла  Москва.
Серой   громадой   вокзала.
Бьет   мороз   хмельнее   браги,
Замерли   вагоны,
На перрон выходит агент
В галифе суконных.
На приезжих он глядит
С виду безучастно,
Он приезжим говорит:
- Предъявите паспорт.
У хасида скучный взгляд,
Скучно и Менаше:
- Вытащили,— говорит,
Документы   наши.
Улыбается   агент,
Расстегнул тужурку:
- Разрешите   на   момент
Пригласить   в  дежурку.
И,  короче говоря
(Бурно   время   наше),
Едут  вместе   в  лагеря
Хасид   и   Менаше.
 
У   Волжской   плотины работа кипит,
Гремя   заслуженной   славой,
У   Волжской  плотины печальный хасид
И   рядом   задумчивый   равви.
Четыре   еврея   собрались   в   круг,
С   почтеньем   на   равви взирая:
Мойшеле   Перец,   Арончкк   Друк
Зяма  с Одессы   и   Брайер.
«Слушай, Израиль! Адонай   элойгим»,
Торжественно вымолвил равви:
Скажите   вы   мне,  зачем  это  им
В  таком   количестве  гравий?
От   вида   бетона   я   в   вечной   тоске,
А   им   вот - все   мало  и   мало.
Они   готовы   купаться   в   песке
И душу отдать для канала.»
- Рабойсай, - добавил   хасид.
Что   мы здесь  слышим  и видим?!
Где   это   видано,  чтоб   столько  обид
Переносили   хасиды?
Вот   перед   вами   премудрый   раввин
Нежный, ученый  равви.
Он,   извините,  как   сукин   сын,
Возит  песок и  гравий!
Вижу,   господь   потрясает рукой,
Плотина   падет Вавилоном.
Где   это   видано, чтоб  так  с рекой
Поступали   бесцеремонно?
Известные   из нашей истории всей,
Напомню   я вам ненароком,
С  водой  управлялся один Моисеи.
Но   Мойше   ведь   был   пророком!
Чье   это   дело - постройка   плотин.
Которых   не  знает   и   «Раше»?
Евреи   молчали, но  вдруг один
Твердо    промолвил: - Наше!
Я   сам   из   Одессы, я тертый   калач.
Вы  оба   изрядно  врете,
И ваш Моисеи  был просто туфтач
Такой же,  как вы  на работе!
И,   повернувшись, все  сразу  вдруг
Ушли, с улыбкой играя:
Мойшеле   Перец,   Арончик   Друк,
Зяма с Одессы и Брайер.
Растерянный   равви  молчал,
Как  море  молчит   перед бурей.
И  слышал   хасид,  он тихо  шептал:
- Цурес...
Но  звонкой стеной  подымался бетон,
Росла  плотины  громада,
Плотина   гремела  со  всех сторон
Счастливой  песней  бригады.
 
ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Хасиды - религиозные фанатики.
1. Менаше - собственное имя.
3. Шолом-Алейхем - приветствие, в переводе - здравствуйте.
4. Адонй элогим - господь бог.
5 .Рабойсай - обращение к почтенным евреям
6. Рашэ - толквоатель пятикнижия
7. Туфтач — обманщик
8. Цурес - горе
 

kommari.livejournal.com/307729.html