Последний срок Анатолия Марченко

8 декабря - 25 лет со дня смерти Анатолия Марченко
December 04, 2011 00:20
Иван Ковалев
 

 
Шапочное знакомство до этого не в счет, а по-настоящему мы с Толей подружились только в лагере. Для него это был последний срок, для меня первый. Дружба началась весело: нас обоих наказали за то, что мы поздоровались. Я подошел к нему в рабочей зоне. Толя работал в котельной, а мне по работе в первый же день надо было туда подойти. Дело в том, что просто так подойти поздороваться в рабочей зоне нельзя – свободное передвижение там запрещено. Можно идти туда, куда нужно по работе. Иначе грозят наказания за «нахождение не на рабочем месте». Так вот, хотя мы оба в этом случае были каждый на своем рабочем месте, но задержались на пару минут, и оба были наказаны за эту задержку.
 
Вот говорят «с этим в разведку пойду, а с этим нет». Точно так же и про лагерь. Трудно представить себе лучшего друга по заключению, чем Марченко. В самой зоне мы пробыли вместе очень недолго, а больше сидели по соседним камерам в ШИЗО и ПКТ (это внутрилагерные карцер и тюрьма). Общение там было сильно ограничено и из-за Толиной глухоты, и просто из-за того, что сидели не в одной камере, а через стенку. Но она не мешала почувствовать его надежность и постоянство. Вот человек, которому во всем можно довериться и во всем на него положиться. Такое представление о нем сложилось у меня очень быстро. И, мне кажется, это было общее отношение к Толе у всех, с кем сводила его лагерная судьба.
 
Что для "начинающих" зэков, что для уже бывалых Толя служил своего рода нравственным ориентиром. На общие темы в лагере говорят сколько угодно. Хоть про мировую историю, хоть про полеты на Луну, хоть про лагерные правила. Но когда дело касается каких- то конкретных решений: голодать ли, бастовать ли, писать ли лагерную хронику - тут каждый решает для себя. Но при этом внимательно смотрит и на то, как поступают другие. И оценивает других по их действиям, по решениям, которые они принимают. С другой стороны, есть и обратная связь, когда тем же способом проверяется правильность твоего собственного выбора. Толина позиция - безоговорочно, во всех случаях - была достойной, и всегда полезно было подумать о том, как бы он поступил в такой или другой ситуации.
 
Для лагеря, конечно, имеет значение, кто ты был на воле, но гораздо важнее - какой ты зэк, как сидишь. Разумеется, про Толю знали, что он очень известный правозащитник, писатель, книги которого напечатаны во многих странах... Но нельзя сказать, что все знали это так уж хорошо и подробно. Определяющими были его простота, отзывчивость и неизменная достойность позиции при любых обстоятельствах. Для какого-нибудь старика, сидящего второй десяток лет и весьма скептически относящегося к "этим диссидентам", это был просто Толик, свой парень, который всегда готов поделиться повидлом, или выручить пачкой сигарет (сам Толя не курил, но зачастую покупал сигареты для тех, кто был лишен "ларька" в этом месяце или у кого просто не было денег на этот "ларек"), а может быть, всего-то рассказал какой-нибудь анекдот и развеселил, когда было тоскливо.
 
Он как-то сразу подкупал. Ну, невозможно было не посмеяться вместе с ним и не почувствовать, что можешь запросто обратиться к нему и с серьезными заботами, и с шуткой, когда он рассказывал о своем последнем суде примерно так:
 
- Ох, Сергеич, я им там здорово дал! У меня на обыске черновики взяли, и теперь вот за них судить принялись. Говорят: "Марченко, вы в своих рукописях черните советскую власть, клевещете на нее, допускаете недопустимые выражения..." А я им отвечаю, дескать, никаких таких недопустимых выражений в моих рукописях нету, да к тому же это еще не законченная книга, а мои личные черновики, в которые вы никакого права соваться не имеете, а тем более судить за них. И вообще, говорю, если уж за черновики судить, так вам бы вашего Ленина следовало привлечь. У него-то действительно про советскую власть выражения так выражения. Пожалуйста, говорю, цитата из ленинского наследия, из его черновика, опубликованного в полном собрании сочинений: "Советы - говно, и советская власть - говно". Как, спрашиваю, тянет на 70-ю? Может, дадите ему срок - посмертно?
 
Ну, право слово, если до такого рассказа была какая-нибудь скованность в общении с Толей - знаменитость все-таки, - то после него, такого простого и веселого, не оставляющего и тени подозрения в заносчивости или напыщенности рассказчика, эта скованность немедленно бы исчезла.
 
Однако это вовсе не значит, что Толя был этакий рубаха-парень, всем открытый и свойский, со всеми запанибрата. В необходимых случаях он так же легко умел держать дистанцию, как и разрушить ненужную скованность в общении. Конечно, в первую очередь дистанция относилась к администрации.
 
Он вовсе не лез на рожон, не искал стычек или конфликтных ситуаций с лагерным начальством, напротив, старался избегать их, если это было возможно. Но уж когда действительно было необходимо, стоял твердо. И это знали все - и зэки, и администрация. Такая сдержанность и серьезность явно учитывались.
 
Работал Толя кочегаром в котельной. Как и все, что он делал, работал основательно, на совесть. И зэки в жилой зоне, и зэки в ШИЗО или ПКТ, и надзиратели в своих "дежурках", да, наверное, и их семьи в поселке, который отапливался той же котельной, - все знали, когда топит Марченко: просто было заметно теплее, чем в смену кого-нибудь другого. Однажды, в особенно лютый мороз, он на время отключил поселок от отопления, чем, конечно, заставил отдыхающих надсмотрщиков с полчаса поворочаться в медленно остывающих постелях. Зато мы с Валеркой Сендеровым просто блаженствовали в это время в ШИЗО. Трубы отопления у нас буквально гудели! Жаль только, что Толя не успел вовремя включить поселок снова, был застигнут, ну и, разумеется, поплатился.
 
Толя находил время и по зоне погулять, и книжки почитать. «Толя, что читаешь? – Да чужое, конечно. Свое-то всегда успеешь». Был у нас в зоне такой гаревый круг, достопримечательность на три политических пермских лагеря, по которому (до некоторых пор, пока не запретили) можно было погулять кругами, а хочешь - побегать. Толя, гуляющий по этому кругу, уткнувши нос в учебник английского и снявши слуховой аппарат, чтоб не докучали, тоже был уже как бы частью пейзажа.
 
Вот его оболгали в очередной раз в газете "Труд" уже в "эпоху гласности" (это погибшего в лагере лягали, еще и года не прошло с его смерти). Недоучка, дескать, тупой уголовник, ну и так далее в том же роде. А я видел, как упорно Толя занимается самообразованием, любой бы позавидовал. В лагере это бывает не так-то просто, а у него за плечами таких лагерных лет - двадцать. И многие могли бы позавидовать тому, чего он добился. Да, диплома у Толи действительно не было. Но когда вы встречаете умного, эрудированного собеседника, разве вы спрашиваете, есть ли у него диплом? А "недоучка" Марченко на равных разговаривал с людьми, имеющими самые высокие научные степени. С Толей на любую тему было интересно поговорить, у него на все был собственный взгляд, свое мнение. Не вычитанное и вызубренное, не подхваченное где-то, а свое. Это всегда чувствовалось. И не случайно книги Марченко читают на многих языках мира. Не всякий даже "доученный" член Союза писателей может похвастать такой широкой читательской аудиторией.
 
Но известно, что у нас писание книжек, когда у тебя есть собственное мнение, никак не укладывающееся в кривую генеральной линии, до добра не доведет. А иной раз и просто любовь к чтению может подставить подножку. Так случилось и с Толей.
 
Толю привели в ШИЗО в декабре 1983 года. В тот раз это было, кажется, за то, что он отказался выполнять работу, которую и не был обязан выполнять. Случай, кстати, был настолько явный, что даже прокурор потом признал правоту Марченко (вероятность такого события исчезающе мала). Как всегда, Толя пришел абсолютно спокойный, в ровном расположении духа, воспринимая это незаконное наказание как само собой разумеещеяся, не пытаясь оспорить его по дороге или в то время, когда ему зачитывали постановление уже в ШИЗО. Вообще нечасто случается, чтобы политический скандалил в такой ситуации, Толя же был из тех, от кого этого и ждать было нелепо.
 
Так же спокойно прошло и переодевание. Но вот дошло до книжек, и тут застопорило. Здесь необходимо маленькое отступление. Дело в том, что по лагерным правилам заключенный в ШИЗО имеет право держать при себе пять книг и даже пользоваться бибилиотекой. До поры это правило выполнялось. Однако незадолго до Толиного появления в порядке усиления "работы" с Валерой Сендеровым и со мной, уже долго безвыходно находившимися в ШИЗО, местные власти - пока на уровне районного прокурора - решили перестать благодушествовать и запретили нам читать. Нам так и не удалось добиться отмены этого решения - ни тогда, ни потом. Но Толя был в зоне и ничего этого не знал, поэтому запрет на книги был для него полной неожиданностью.
 
- Марченко, следуйте в камеру, книги оставьте тут.
- Мне полагается до пяти книг с собой в камеру, и без них я не пойду.
- Я вызову наряд!
- Вызывайте, хоть десять.
На этом разговоры в "дежурке" прекратились, я слышал только, как ДПНК Волков вызывал наряд (наряд - это несколько дюжих прапорщиков, грубая сила). Не возобновились разговоры и при появлении этой силы (из камеры слышно буквально все, что происходит в "дежурке", вплоть до тиканья настенных ходиков).
 
Отказываясь идти в камеру без книг, Толя настаивал на своем законном праве. Не объясняя, что отныне правила изменены, его стали избивать. Было слышно только сопение прибывшего подкрепления, звуки ударов по телу и глухие Толины вскрики, еще какая-то возня и шум сдвигаемой мебели. После этого по коридору проволокли тело - я слышал, как ноги волочатся по полу, - и бросили в камеру напротив моей. Было ясно, что Толя в наручниках, для того и наряд вызывали. Но вот почему он не откликается (а кричал я громко), это было непонятно. Потом из его камеры стало доноситься какое-то мычание. Мы с Валерой решили было поначалу, что Толе сунули кляп. Стали требовать от дежурного, чтобы тот вызвал ДПНК, вынули кляп и сняли наручники. Шум, гам, стук мисками по дверям камер. Степан Хмара и другие тоже требуют снять наручники с Толи. Бедный дежурный (уж конечно бедный, помогал ДПНК бить скованного Толю, устал небось), носится по коридору от одной камеры к другой, пытается утихомирить, звонит по нашему требованию в "надзорку". Мы ненадолго затихаем, слушаем, как там Толя. Из его камеры - снова какое-то мычание, теперь ясно, что это не кляп, это его рвет, просто выворачивает наизнанку.
 
- Эй, дежурный, Щеколдин, звоните ДПНК снова, врача немедленно, снять с Марченко наручники!
И снова все вверх дном, мисками, ногами, крышками от параши, чем попало - по дверям. Срабатывает сигнализация, как будто уже выломаны двери у камер, Щеколдин повис на телефоне.
- Товарищ младший лейтенант, врача требуют!
И снова мы.
- Ну-ка, Щеколдин, поглядите, что там у Марченко?
Еще одна передышка, я карабкаюсь по внутренней решетчатой двери в своей камере к отдушине вверху, через которую из коридора в камеру подводится свет, и уже сорванным голосом ору: "Толя, Толя!" Ну-ка, хором! Глухой не глухой, а докричимся! Нет, не отвечает. Все то же мычание. Не надо обладать большим воображением, чтобы представить, как он там валяется на полу в наручниках и не может унять рвоту. Потом мы узнаем, что все это время Толя был без сознания.
 
Наконец является ДПНК Волков. Это он бил Толю. Вместе с ним приходят медсестры. Суют Толе под нос нашатырь.
- Снимите наручники, - требуем мы.
- Надо снять, - шепчет сестра.
- Марченко, будете буянить? - вопрошает Волков.
- Я, мать вашу так, и не буянил, - хрипит через силу Толя.
 
Наручники, наконец, снимают. Теперь уже есть надежда мне докричаться до Толи.
- Знаешь, Сергеич, меня здорово поколотили, сейчас трудно говорить, давай потом, - отвечает он.
 
Если уж Толя говорит "здорово поколотили", так это значит действительно здорово. Да мы же и сами слышали. Потом я узнаю подробности, которых не мог видеть и не мог понять со слуха. Когда надевали наручники, с Толи слетели очки. Он нагнулся за ними, тут на него и кинулись. Бравые прапорщики Щеколдин и Расулов под командой офицера Волкова. Трое на одного, беззащитного, в наручниках. Когда повалили и ударили головой о табуретку, Толя потерял сознание. Пришел в себя только когда явились сестры. Это значит - не меньше чем через полчаса. Очнувшись, обнаружил, что ничего не видит. Зрение возвратилось лишь некоторое время спустя. Были и другие симптомы сотрясения мозга.
 
В этот день Толя не мог есть. На следующий кое-как попробовал, а на третий снова не смог. В один из этих дней появился начальник лагеря Осин с обходом. Все камеры открывались, со всеми он разговаривал, а когда подошел к Толиной, то лишь заглянул в глазок и отошел. "А, отдыхает, ну что же, пускай отдыхает, пускай..." "Отдыхать" в ШИЗО днем можно лишь одним способом, это значит, Толя просто валялся на голом полу. И сказал это начальник даже не издевательски (я, правда, думаю, что мысль так поиздеваться и не поместилась бы под фуражкой у нашего начальника, но это к слову). Сказано было действительно в порядке благодушия, потому что ведь ни спать в ШИЗО днем, ни даже просто лежать на полу не разрешается, и уж тем более когда проходит с обходом начальник. Конечно, лучше так поблагодушествовать, чем заниматься расследованием, которое необходимо в таком случае.
 
Через несколько дней появился хорошо известный нам районный прокурор с обычными своими вопросами о жалобах. Разумеется, что бы ему ни говорили, всегда права была администрация. Он также прошелся по камерам, зашел и к Марченко.
 
- Прокурор? - спросил Толя. - Да не смешите, нет у вас никаких прокуроров.
 
Я помню другой разговор Толи, тогда он тоже был по какому-то поводу в ШИЗО и что- то очень быстро у него стали опухать ноги, буквально через несколько дней. В тот раз на вопрос о жалобах, только не прокурора, а врача, Толя показал ему свои ноги.
- А, ну так это естественно, это от недостаточности питания.
- ............?
 
Ну, в самом деле, что ответишь на такое медицинское заключение. Тогда меня удивило, как долго в Толе держится такая трогательная человеческая наивность, несмотря на весь его тюремный опыт. Врач-то лагерный, чего еще от него ждать. Но, видимо, главное для Толи было, что врач, а уж потом добавка "лагерный".
 
С прокурором такой наивности и захочешь - не сохранишь.
- Прокурор? Да не смешите, нет у вас никаких прокуроров.
 
Вот и весь разговор.
 
Но, правда, не всегда Толя так разговаривал с прокуратурой. И это не свидетельство непоследовательности, Толя человек поразительной твердости и определенности взглядов, это одна из его характерных черт. Просто иной раз по обстановке заранее ясно, что разговор будет пустой, простая формальность, тогда и говорить нет никакого проку. В других же случаях почему бы не попробовать, может быть, этот разговор вынудит прокуратуру к каким-то действиям.
 
Через несколько месяцев, весной следующего года, в зону приехал прокурор Щербаненко из прокуратуры СССР. За четыре лагерных года я не знаю второго визита столь высокого начальства. В нашей зоне Щербаненко пожелал разговаривать только с тремя заключенными: с Толей, Валеркой и со мной. Мы тогда по-прежнему безвылазно сидели в ШИЗО, продолжали свою забастовку, а Толя находился в ПКТ. То есть ему жилось чуть лучше нашего. Нам этот визит прокурора живо напомнил главу из "Круга первого" под названием "Улыбка Будды". Конечно, такой суеты, как описывается там, при визите нашего высокого гостя не было, но все же. В голодный день нам вдруг принесли в ШИЗО по двойной порции ухи, то есть почти по целой порции для нормального человека. А когда мы, облизав ложки, с деланым непониманием спросили, почему это нас накормили в неурочный день, когда полагается только пять кусков хлеба, нам ответили следующее. Кормили нас де в прошлом месяце по четным числам, а дней в нем 31, так неудобно же в следующем месяце переходить на нечетные, тут и запутаться недолго. Конечно, за многие месяцы нашего с Валерой непрерывного сидения в ШИЗО на таком режиме кормления наши тюремщики побоялись запутаться только в этот раз.
 
Первым к Щербаненко вызвали Толю. Потом сразу же Валерку и следом меня. Рассказать друг другу, о чем был разговор с каждым, мы смогли только потом, когда все вернулись. Оказалось, что кроме специфически личных вопросов, Щербаненко спрашивал Валеру о том, как избивали Толю (его самого он тоже, конечно, спросил), а вот со мной об этом разговора не было.
 
Докричавшись до Толи, спрашиваем, чего ж он нам не крикнул сразу, не предупредил?
- А чего предупреждать, я и так знаю, что вы расскажете все как было, как слышали тогда.
Ну что тут делать, вот уж такой наш Толя. Пришлось мне смириться. Я написал для Щербаненко подробнейшее заявление о том, так били Толю, и отдал его на следующий день прямо из рук в руки. Скривился Щербаненко, да пришлось взять, куда ж тут денешься.
 
Последствия избиения оказались очень серьезными. И много месяцев спустя Толя жаловался на постоянные головные боли и боли в печени. Нет сомнений, что эти последствия были одной из причин его смерти через три года, а избивавшие его тюремшики - в числе непосредственных виновников. Вскоре лагерная судьба развела нас с Толей. Его отправили в тюрьму в Чистополь, меня оставили досиживать остаток срока на зоне. Незадолго до моего освобождения, в начале августа 1986 года, меня вдруг снова вызвал какой-то прокурор, проводивший, как я понял, служебное расследование. Он спрашивал об этом же случае избиения, кто был тогда из дежурных, да кто сидел в ШИЗО. Ага, раз так, тогда понятно. Значит, Толя там у себя в тюрьме продолжает добиваться разбора этого дела и наказания виновных. Значит, добивается этого так, что приходится с ним считаться. Рассказывая еще раз все в мельчайших подробностях, я заглянул между делом и в бумажку, которую прокурор держал перед собой. Там были записаны все фамилии. Все правильно: Волков, Щеколдин, Расулов.
 
Только выйдя из лагеря на ссылку, я узнал, что 4 августа 1986 года Толя начал в тюрьме голодовку, которая продолжалась несколько месяцев. Он голодал за наше освобождение, за освобождение политзаключенных. 8 декабря Толя погиб. К тому времени, как это теперь понятно, уже готовились освобождения многих. Наверное, они произошли бы и в том случае, если бы Толя остался в живых. Но до Толиной смерти были освобождены досрочно и без покаяния лишь Орлов, Ратушинская и моя жена, Татьяна Осипова, которой сняли остаток лагерного срока, оставив ссылку. Неизвестно, как долго бы еще раскручивалась медлительная советская бюрократическая машина. И вдруг Толя... Кто знает, насколько именно ускорил Толя этот процесс освобождения. Кому-то, может, на день, кому-то на месяц. Но сколько горя может вместиться в этот месяц или даже в этот день...
 
На нас с женой это отразилось прямо и непосредственно сразу. Конечно, и освободились мы из-за этого раньше, но и до того были события, хотя и не такие глобальные, но, несомненно, с Толиной смертью связанные. В ноябре еще нельзя было съездить из села Сущево, где мы отбывали ссылку, в Кострому даже за пуговицами, хотя в местном магазине не было никаких. А в конце декабря оказалось возможным поехать аж в Москву - нате, мол, поглядите на них, живые-здоровые.
 
Мы-то живые, мы-то здоровые. И на нас можно поглядеть, и мы можем поглядеть на других. Как бы хотелось с Толей повидаться, да вот не судьба. Столько лет прошло с его смерти, а все я скучаю по нему, как по живому. Да он и не воспринимается как мертвый. Думается о нем как о все еще сидящем, борющемся за нас за всех. И получившем за это свой новый срок.
 
Последний срок.
http://grani.ru/blogs/free/entries/193639.html
deddon